Фев
20

662В деревню Камышинка я ехал кричать «Караул!». Говорили, что вымерло село, остались два человека, и вот когда совсем невмоготу, они выходят на крыльцо и кричат «Караул!» Их никто не слышит, а они все равно кричат, пока не станет легче.

Я представил себе, как два согбенных, отживающих свой век человека — в латаных валенках и затасканных телогрейках — отворяют присыпанную сугробом дверь и, задохнувшись холодным и резким степным ветром, кричат слабеющими голосами: «Ка-ра-ул...».

В этом крике все: отчаянье от болезней, старости, надвигающейся немощи; страх от возможности умереть в холодной избе, и никто не узнает о твоей кончине, так и будешь валяться, пока какой-нибудь случайный путник не натолкнется на заброшенную в степи, занесенную сугробом хату; надежда — а вдруг кто-нибудь услышит, придет, отогреет сердце душевным разговором, уймет боль в ногах и пояснице. В этом крике обида на детей, которые забыли своих престарелых родителей, мыкаются где-то на чужбине, отбившись от своего берега и не прибившись к чужому. Боль и тревога за внуков: мы-то — худо ли, бедно ли — свою жизнь прожили, а у тех еще все впереди, и Бог весть, как сложится, когда все так неспокойно. И еще какая-то душевная, глубинная жалоба на огромную несправедливость, когда кажется, что и не жил еще, все надеялся — завтра, потом, а уж жизнь прожита, и ничего не исправишь, не изменишь, не вернешь, и жизнь оказывается большим обманом, только непонятно, кто обманывает и зачем...

Я бывал в этих деревнях и видел этих стариков. На зиму, когда уедут последние дачники, а землю скует морозом, они сбиваются в одну избу. Вместе не так страшно. А главное, чтобы не умереть поодиночке. Накануне холодов просят трактористов из ближайших деревень вырыть на кладбище несколько ям. Ведь, не дай Бог, помрет человек, могилу в мерзлой земле старикам не осилить.

Валерий Михайловский — врач, писатель, этнограф из Нижневартовска долгое время был защитником интересов коренных народов ханты, манси, ненцев. Но пройдя с экспедицией от Петербурга до Сургута, пришел к выводу, что спасать надо прежде всего русскую нацию. Нигде такого разорения и запустения, как в чисто русских деревнях, нет.

— Такая красивая природа, замечательные леса, дичи полно, и — умирающие деревни. Жутко! Представьте: стоят избушки черные, покосившиеся, придавленные снегом. Видно, что следов вокруг нет, всё брошено. Стекла разбиты, и окна не отсвечивают, такое впечатление, что это пустые глазницы на черепе — слепые дома стоят. Родилась такая ассоциация — слепая страна, все мы — слепые, потому что главной беды не видим. Мы слепые без этих деревень, без их жителей, без отсвечивающих на солнце окон, без тропинок, которые должны бы вести к каждому дому, без лая собак, без дыма над крышами. А где осталось несколько человек, впечатление, что это трупы ходячие. И не старики еще, люди по 40−50 лет, а выглядят древними, немощными. У них выветрилось даже нормальное человеческое любопытство. Мы заехали в деревню — а они и не спрашивают ни о чём, им ничего неинтересно. Устали люди от самой жизни. Это страшно. Нужно спасать русскую деревню, потому что культура держится именно там. Город всех унифицирует, стирает различия между нациями, корней никто не помнит. Не будет деревни — не будет культуры, не будет нации.

… Я ехал в Камышинку кричать «Караул!». Выйти на шаткое крыльцо и выкрикнуть, как выплеснуть из себя, всю боль нашего издерганного, распадающегося, сумасшедшего времени. Захлебнуться криком, как ветром, как горькой водкой — за всех отчаявшихся, обнищавших, покалеченных Афганистаном и Чечней, облученных Чернобылем, обожженных национальной ненавистью и опаленных братоубийством. За всех обиженных, больных, обманутых, осиротевших, искалеченных, ожесточившихся...

А Камышинка оказалась живой. Узнав, что в деревню кто-то приехал, потянулись к машине люди. Заговорили все разом, вроде как и не со мной, а друг с другом, спеша выговориться.

— Хлеб-то три дня в неделю привозят, уж мы и рады...

— А заболеешь, так у каждой какие-то таблеточки есть. Может и не годны, а все пьешь — вдруг поможет.

— Нам бы только дорогу намостили. Ведь прихватит — ложись в колею и помирай...

— На другом краю слепой фронтовик живет — без воды, без дров. Может, он «Караул!» кричит?

Фронтовиком оказался Дмитрий Федорович Самошин. Контузия лишила его слуха. А после войны в колхозе наметом прижало спину. Теперь не только не слышит, но и не видит. Детей нет, надеяться не на кого. А государство не признает его фронтовиком. Какую-то нужную бумагу утерял, когда в войну выбирался из окружения, и теперь никак не восстановит.

— Он уж и плачет: как я ни воевал, а про меня забыли, в пенсиях с бабами уравняли, — говорит о муже Анна Петровна. — А то норовил руки на себя наложить, так я даже колодец во дворе завалила.

Одну зиму Самошины уезжали к племяннику в город, но вернулись. Тут, в Камышинке, и земля своя, и воздух роднее. Сядут рядком на завалинку — дома! А то Дмитрий Федорович возьмет в руки гармошку да запоет: «Прощай, страна моя родимая...». Люди плачут.

Все, все, все! Я понял, что больше не выдержу. Да сколько можно душу-то рвать? И одни ли Самошины в таком горе? За что же, за какие пригрешения выпала такая доля русской деревне?

И вдруг подумал, что все мы — жители деревни Камышинка. А точнее, вся страна — одна большая деревня «Караул!». Когда я собирался в Камышинку, мои знакомые просили меня взять их с собой. «Караулкрикнуть хотелось многим. Я, как бы отшучиваясь, обещал покричать за всех. А выходит, подвел.

И вот однажды оказался в совсем заброшенной деревне. Ни одного жилого дома, ни одной живой души. Вот здесь, подумал, и исполню обещанное. Вышел из машины. Взошел на крыльцо одного из оставшихся строений. Распахнул дверь. Изнутри повеяло нежилой сыростью. Вот и хорошо, подумал я, вот и ладненько. И никто не слышит. И не стыдно. Открыл рот. Набрал воздуха в грудь...

И вдруг испугался. Что не выдержат нервы, рассудок, сердце. Сошел с крыльца, пошел к людям. Не добро быть человеку едину. Давайте кричать вместе...

Популярность: 47%

Оставьте комментарий

*
Спасибо за ваш комментарий.
Anti-Spam Image