июня
21

020173 года назад началась Великая Отечественная война. Ветеранов той войны осталось немного. Один из них мой земляк Николай Петрович Свербеев.

— Николай Петрович, вы как-то сказали: «Книг о войне написано много, но правду о ней так до сих пор никто и не сказал». Так какая же она — правда о войне?

— Это уж больно объемное понятие-то. Все гораздо проще.

— Проще с бытовой точки зрения?

— Более бестолково, что ли. В книгах все не всамделишное, надуманное.

— И все-таки, что такое война? Грязь, труд, работа, парады, атаки, «ура»?

— Да как сказать. Для нас, танкистов, это был огромный труд. И огромное истязание. Мы вот как в сундук четыре человека сунуты. Снизу от аккумуляторов несет электролитом, от пушки — пороховыми газами. Бесконечный запах. И куда ни сунься, везде обо что-то да стукнешься. Пальцы отдавлены, на теле всюду синяки. Как свободная минутка выдастся, надо смотреть за ходовой частью, за электрооборудованием, а то и башню не развернуть. За всем надо смотреть. Большая. бесконечная работа. Уже до того утыркаешься, что ни о каком страхе не думаешь.

— Я почему спрашиваю? Для нынешнего компьютерного поколения война — игра, стрелялки. Убить компьютерного человечка — развлечение. А если тебя убьют, не страшно, у тебя ведь еще пять жизней. В крайнем случае, можно начать игру сначала. Смотришь сейчас, что делается на Украине — молодые ребята, почти дети, убивают с такой легкостью, как будто в игру играют.

— Нет, они воспитаны так. Весь запад Украины — у них другие исторические, культурные, языковые традиции. И это ни откуда не берется, а все время подогревается и культивируется.

— Хорошо, обратимся к другому примеру. 93-й год, Москва, Останкино, стреляют. Мы, журналисты, прячемся от пуль в кустах, а рядом, как ни в чем не бывало, гуляют мужики с собачками, дамочки с детскими колясками. Для них это телевизор, они зрители, их не убьют. И убивали.

— Да простой человек не понимает и не соображает ничего. Эти-то, с западной Украины, немного соображают. Но им вот внушили…

 — А у вас на войне чувство опасности постоянно было?

— Да все время. В танке, правда, оно пропадало. Там и некогда ни о чем думать, а кроме того, ты ничего не видишь. Просто ждешь, когда в тебя бухнет.

— А когда из боя выходили? Вы вышли, а другой экипаж не вышел…

— Ну так ведь уж… . Как-то притерпишься. Привыкаешь и к крови, и к смерти. Человек на войне какой-то другой  (я не объясню) становится. Жалко тех, кто погиб. Но в то же время и сам ждешь. Я это не могу даже описать.

— Вы в каком году на фронт ушли?

— В 43-м. Еще и 17 лет не было. Попал в учебный полк в Марийской республике. Там было два лагеря — Кундыш и Сурок. Шутили еще: «Как посмотришь в котелок, виден Кундыш и Сурок». Но ведь тогда пайка — худая или хорошая — она солдату и доставалась.

— И после учебки вас направили…

— В Белоруссию, а 5-ю танковую армию. Но в городах мы не были. Так, где придется. Потом перешли на территорию Литвы под Шауляем. Вышли к Балтийскому морю в районе Паланги. Я первый раз в жизни море увидел. Там еще немецкие корабли стояли и нас обстреливали.

— Вас там и ранили?

— Ранили на границе Латвии и Литвы. Многих тогда повыбило, и мы были на переформировании.  Меня направили в противотанковую батарею. Я ведь по военной-то специальности был артиллеристом. В ту ночь на посту стоял. И в 4 часа утра к нам подобралась немецкая разведка. Ночь была лунная, я почувствовал что-то неладное, забеспокоился. А тут уж мне немец, в кожаной куртке, в очках, кажется, пистолетом тычет. Сумел, подобрался. Ну, я в него выстрелил, другого штыком (стукнул, не стукнул — не знаю), третьего прикладом. Тут и в меня стали стрелять. В ноги, в живот. Приклад от карабина — в щенки. Может, он меня и спас. Я упал, еще какого-то солдатика собой накрыл, В это время наши разведчики подоспели, они, видать, за немцами по пятам шли. Но я этого уже ничего не помню. Пять пуль во мне сидело. Вот вся моя война и приключения.

— Много говорилось о вьетнамском, афганском, чеченском синдроме. У вас был какой-нибудь послевоенный синдром? Ощущения ненужности, обманутости?

— Об этом как-то не думалось тогда. Это сейчас начинают философствовать. Никакого синдрома. Мы совершенно по-другому мыслили. Что потопаешь, то и полопаешь.

— Вы ушли на фронт мальчишкой, а пришли…

— Да мальчишкой, не мальчишкой, а уже год конюхом отработал, любое дело крестьянское мог делать. Я 8-й класс оканчивал в войну, в 42-м. И ходил в школу через день. Потому что работал. Один день корм на ферму вожу, на другой — в школу иду. Но учился хорошо.

— Вот вернулся — раненый, фронтовик, инвалид, грудь в орденах…

— А через дом говорят: «Наш совсем не вернулся». Никто с тобой особо не считался.

— …и никакой гражданской специальности не было.

— А крестьянская специальность всегда со мной. Пахать, косить я с 10 годов умел. Тогда было будущее. Цель. Она позволяла терпеть и холод, и голод, и нужду. А сейчас, вроде, сыты, пьяны, нос в табаке, а будущего нет. Мы о Родине думали. Нынче же о своем кармане, о своем благополучии.

— Вы часто листаете Книгу памяти, это для вас самое главное чтение?

— Да ведь многих знал лично. И по фамилиям узнаешь: вот был чей-то отец, брат. Я когда читаю, до того представляю всех этих людей. Какие они были хорошие! Вот из одной деревни, рядом с ним сидел за одной партой — Шурка Царев. Вот Петька Капралов, Гришка Васильков, Саша Смирнов, Ванька Смирнов, Ефремов Коля. Господи, никого не стало.

Популярность: 22%

Оставьте комментарий

*
Спасибо за ваш комментарий.
Anti-Spam Image